Рисунок: иллюстраторы ИД СВФУ им.Аммосова

Вот и настало утро. Даже не дождливое. Вроде солнечное. И, возможно, доброе. Вместе с солнцем поднимаюсь и, почесывая затылок, начинаю тщательно собираться. Только в этот день я надеваю белую рубашку и не беру с собой телефон. Это уже традиция, ритуал такой. Выхожу из подъезда и наблюдаю, как спешат куда-то люди. Я же неторопливо чеканю шаг в магазин за буханкой черного хлеба, вернее, за половиной буханки, ведь больше мне не потребуется.

В магазине торжественно спокойно и буднично многолюдно. Пока стоял в очереди и оглядывал стройные ряды румяного хлеба разных форм и размеров, ощутил уверенный толчок в бок и машинально отодвинулся, уступая дорогу к прилавку пожилому человеку в старом зеленом пальто.

- Скажите, у вас крупа есть? – выпалил старичок продавцу.
- Конечно, а какая вас интересует? – склонив набок голову, почти прошептала продавщица.
- Вся, — уверенно произнес старик.
- Ну, пачек тридцать, наверное, будет, — направилась было она в кладовую.
- Нам все, что есть! – откуда-то из глубины магазина долетел выкрик пожилой женщины, медленно приближающейся к прилавку. Каждый шаг ее сопровождался резким скрипом колесиков сумки-тележки, подпрыгивающей на неровном полу магазина.
- Несите все! – еще раз повторила женщина, тяжело дыша и развязывая пустую сумку. Старичок в зеленом пальто одобрительно кивнул, улыбнулся и подставил подошедшей жене руку, чтобы та оперлась на нее и перевела дыхание.

​Пока продавщица носила старикам пачки с крупой, я тонул в предположениях, для чего им столько потребовалось. И вероятнее всего мне казалась мысль о том, что это просто такая особенность всех стариков, вышедших из военного времени: запасаться солью, спичками, мукой и крупой. На случай, так сказать, непредвиденных ситуаций. Чтобы было. Не важно, случится эта самая ситуация или нет. Просто для спокойствия нервной системы.
Сумка была переполнена, и последняя пачка с горохом настойчиво отказывалась влезать в нее, упираясь своими полными боками и перекатываясь в руках своей хозяйки. Напряжение нарастало. Лицо женщины, втискивающей пачку, стало красным. А упрямая пачка еще больше надула свой левый бок и с грохотом лопнула, вывалив все свое содержимое на пол. От неожиданности я вскинул брови и отпрыгнул от прикатившихся к ботинку горошин, случайно наступив при этом на ногу сзади стоящей даме. Извинившись и выслушав претензии, я понуро вернулся в прежнее положение у края прилавка, шаркнул подошвой по раздавленному гороху и вдруг вспомнил рассказ матери о том, как в детстве во время войны они с братьями и сестрами бродили по дорожкам деревни, выглядывая места, где перевозили или грузили мешки с зерном.
Именно там пронырливые детские глаза выискивали «клад»: в пыли, среди листьев и травы, рядом с камушками и даже на дне лужиц. А потом, довольные и гордые собой, они несли домой драгоценные хлебные зерна: кто в кармашке, кто в платочке или в кулачке. Ссыпали в одну горку на столе и дожидались мать, вновь и вновь пересчитывая добычу поштучно. Из перемолотых зерен мать выпекала небольшую лепешку и делила поровну между детьми, ничего не оставляя себе.
Но однажды, в один из таких «поисковых» дней, по пути домой в небе раздался страшный рев от приближающегося самолета. Не поняв вражеский он или свой, моя мама бросилась от страха на землю, кулачок разжался и все найденные зернышки ушли в тягучую последождевую грязь. Самолет пролетел, оставив за собой лишь дымчатый след, а мама после долгих и упорных попыток отыскать в грязи хотя бы одно зерно, ни с чем побрела домой, захлебываясь слезами.
То время наложило свой отпечаток на отношение мамы ко всему, что касалось хлеба. Помнится, баловались мы с братьями в детстве за столом: то фигурки из хлеба лепили, то комочки скатывали, а то и вовсе друг в друга бросали. Если мама была рядом, тут же останавливала нас резким замечанием и отнимала хлеб, а нас отправляла в «позорный» угол на целый час. Потом собирала крошки хлеба, бережно, будто бы они были сделаны из хрупкого драгоценного металла. Аккуратно складывала в платок и выносила на улицу птичкам в кормушку.

- Жаль, что больше у вас нет, — расплатившись, произнесла пожилая женщина. Я вздрогнул, и воспоминания тут же рассеялись. — Этого нам только на несколько дней хватит. Если б вы знали, какая у нас собака прожорливая! Только успеваем ей кашу варить, — и с довольными улыбками старики направились к выходу под изумленные взгляды людей в очереди и кривую улыбку продавца.
​Я купил, наконец, полбулки черного хлеба и отправился в ближайший сквер на свою любимую лавочку, недалеко от которой стоит небольшая плита неизвестному солдату и всегда лежат свежие гвоздики в дань памяти героям войны. В ожидании своих старых друзей, огляделся спокойно вокруг. Ничего не меняется: те же деревья, скамейки и клумбы. Меняются только люди. Те, что приходили сюда за руку с родителями, приводят теперь собственных детей, кладут пару гвоздик у плиты, и, постояв со склоненной головой несколько минут, уходят.
​Кинув взгляд вниз, я невольно улыбнулся, — а вот и мой первый друг: у ноги топтался серый голубь с маленькой белой полоской на хвосте. Вслед за ним стали подлетать и остальные. Бегали, вертели головами, вглядывались в мою тень и пакет с хлебом. А я ждал момента, когда прилетит последний голубь — мой главный гость.
​Любовь к этим городским пернатым мне привил отец. В детстве я каждый раз рыдал, когда он начинал рассказывать о днях, проведенных в блокадном Ленинграде, где во время войны пыталась выжить его семья. О многих ужасах я услышал от него, но больше всего мне запомнился один рассказ: отцу тогда было не больше шести лет. Он был младшим в семье, а старшие – кто воевал, а кто уже и отвоевался, придя домой лишь в виде похоронки.
Мать настойчиво просила не выходить без нее на улицу, но папа все время нарушал запрет и убегал к заброшенному, полуразрушенному дому, где на искореженном чердаке, больше напоминавшем руины древнего ковчега, ютились чудом уцелевшие в разгар голода голуби. Горожане спасались, как могли, в том числе и за счет ловли всего живого, что только можно было поймать. И это не удивительно, ведь даже 125 грамм хлеба, которые полагались на одного человека в сутки, не выдавались ввиду отсутствия самого хлеба. А на улицах каждый день появлялись новые тела истощенных людей, чаще стариков и детей, чей ход жизни прервался по пути домой, у стен обстрелянных и промерзших домов.
​Однажды дорогу папе преградили мальчишки из соседнего двора и потребовали выдать им голубей. Папа отказался, в результате чего вернулся домой в синяках и с горячим желанием во что бы то ни стало спасти своих крылатых друзей. На следующий день он решил перепрятать птиц, но мальчишки выследили его и у самого входа на чердак набросились с кулаками. Папа пытался вырваться, но силы были неравны: двое мальчиков крепко держали его за руки, пока двое других ловили птиц, связывали им крылья и кидали в мешок. Тогда папа упал на колени и стал со слезами просить оставить хотя бы одного голубя, белого, который забился в угол и без остановки бил крыльями. Папа отчаянно верил, что белые голуби приносят добрые вести и убивать их нельзя.
​В этот самый момент раздался вой сирены, и мальчишки бросились вниз на улицу, прихватив с собой мешок с пойманными голубями. В воздухе запахло чем-то неприятным, засвистели и защелкали о стены пули. Папа схватил испуганного голубя и, прикрываясь рукой от полетевших на него осколков штукатурки, побежал прочь из осыпающегося дома. Перескочив на другую сторону улицы, он прижался к стене, еще крепче прижимая к себе белого голубя.

- А вот и ты, — поприветствовал я запоздалого голубя в белых парадных перышках. – Теперь можно и к трапезе праздничной приступить.

Я достал из пакета черный хлеб и стал угощать им своих пернатых друзей. Отталкивая друг друга, они жадно хватали крошки, будто пытаясь насытиться ими на год вперед. Когда весь хлеб был съеден, голуби еще немного потоптались у моих ног и устремились в небо. Такое солнечное. Такое чистое. Такое свободное.
А я купил пару гвоздик красного цвета и побрел домой, чтобы вновь вернуться сюда после обеда, уже с семьей. Постоять над памятной плитой неизвестному солдату, склонив голову. И помолчать, глядя, как в небе летают голуби, один из которых всегда белый.